Чудесное мгновение
Отцу, первому председателю сельского ревкома
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
ШХАЛЬМИВОКО — АУЛ, ШХАЛЬМИВОКОПС — РЕКА
День рождения мальчика Лю был отмечен событием, памятным для всего аула. Аул Шхальмивоко, что в переводе на русский язык означает Долина Жерновов, расположен вдоль протоков реки, носящей такое же название. В старину главным занятием жителей этого аула была выделка мельничных жерновов из камней, приносимых рекой в паводок из ущелья. Жернова из твердой горной породы славились по всей Кабарде. Окружной городок Нальчик совсем рядом, не больше часа езды верхом, двух — на арбе, и там, на многолюдном базаре, всегда был спрос и на малые жернова, потребные в каждом хозяйстве для ручного помола, и на большие, мельничные. Не удавалось продать за деньги — брали зерном, мукой, а то и бараниной.
Река, служившая таким образом на пользу славному ремеслу, не всегда, однако, выглядела бурной горной рекой. Полной своей силы Шхальмивокопс достигала только во время таяния горных снегов либо после длительных ливней. В иное время, мельчая, она оставляла лужи среди ослепительно белых валунов и неторопливо несла посветлевшие воды по каменистым рукавам, выбирая то одно, то другое русло; под высыхающими валунами мальчуганы выискивали: не занесло ли сюда какого-нибудь добра?
Иногда попадалась форель…
Ну, а уж что делалось на реке, когда, неудержимо прибывая от дождей или стремительного таяния снегов, она с шумом неслась, разливаясь по всем рукавам!
В день рождения Лю хлынул страшнейший ливень. Он заглушил все голоса селения — кудахтанье кур, гоготанье гусей, лай собак. Хозяева с опаской прислушивались, как в их садах ветер и ливень срывают яблоки, треплют солому на крышах… Но вот ливень прошел, женщины бросились в сады и в курятники, мужчины двинулись к берегу вздувшейся реки.
Прояснилось. Блеснуло солнце, как бы довольное тем, что мир освежен дождем. Всюду зазвучали голоса. И уж, конечно, мальчуганы, закатав штаны, прыгали по лужам, через быстрые ручьи…
Могучий поток, грохоча, катил невидимые камни, нес валежину, ветви и целые стволы деревьев, смытых в ущелье.
Все это годилось на топливо или даже на стройку. Легкая добыча влекла сюда и нищего Нургали, и вдову Дису с дочерью, хорошенькой Сарымой, и деда-весельчака Баляцо, и, наконец, богача Мусу, торопившегося на берег с двумя скрипучими арбами и своими приспешниками Батоко и Масхудом.
Лишь жена объездчика Астемира, Думасара, да с нею старая нана, мать Астемира, оставались дома: зачем искать даров горной реки, когда дом озаряется самым большим счастьем: Думасара вот-вот подарит мужу сына.
Об этом еще никто не знал. Даже длинноносая Чача, знахарка, первая сплетница в ауле, известная и за пределами Кабарды, копошилась на берегу и прозевала важную новость.
Не усидел дома и мулла Саид. Стараясь не замочить свои сафьяновые чигили, он со стариковской осторожностью перешагивал с камня на камень, поддерживаемый под руку работником Эльдаром, широколицым, статным парнем лет семнадцати, с горячими черными глазами. Почтительная заботливость не мешала Эльдару перебрасываться шутками с другими парнями. Весело блеснувшее солнце и всеобщее оживление радовали его, хотя недавно парня постигло большое несчастье.
Не успела еще сойти та луна, при зарождении которой окружной суд присудил отца Эльдара, табунщика Мурата, вместе с другими участниками Зольского возмущения[1] к ссылке в Сибирь. Парень остался круглым сиротою — его мать умерла раньше. Имущество бунтовщика Мурата Пашева было конфисковано в возмещение убытков, причиненных восстанием. Пару коней и корову отвели на скотный двор и в конюшню князей Шардановых. Но жить-то сироте нужно! Не один раз его тетка Думасара посетила муллу Саида с курицей под мышкой, и наконец мулла согласился взять парня к себе во двор батраком.
— Эльдар, гляди, чинару несет. Бросайся! Хватай! — понукал работника Саид, утвердившись на большом плоском камне.
— Ой, мулла, меня самого унесет, — отшучивался Эльдар.
— Не отпускай от своего сердца аллаха, и поток не унесет тебя. Смелее, Эльдар, смелее!
Эльдар, не разуваясь, уже входил в шумящую воду.
— А и в самом деле может унести, — раздавались голоса. — Унесет, как унесло его отца Мурата…
— Ну что же, разве не знал табунщик Мурат, куда суется? — заметил кто-то осуждающе. — И не таких уносит.
— То-то и оно! Кувыркнет — и все тут.
— Ой, не шутите, правоверные, — помните, как утонул старшина Магомет Шарданов?
Табунщик Мурат Пашев был единственным из Шхальмивоко осужденным по делу о Зольском возмущении, и тут, в ауле, откровенно говоря, плохо понимали особенный и грозный смысл этого события, но вот не могли забыть, как прошлым летом, в день, подобный сегодняшнему, когда река не любит шуток, подгулявший в городе князек Шарданов, старшина аула и двоюродный брат нынешнего владетельного князя Берда, задумал перебраться вброд через бушующую реку и утонул. Утонул на глазах у людей, вылавливавших, как и сегодня, валежину и не успевших выловить самоуверенного князька. Всадника мгновенно смыло с коня, только бурка мелькнула и поплыла папаха.
Между тем чинару несло на Эльдара. Он ухватил ее.
За чинарой по течению плыла другая добыча.
Теперь навстречу ей забегал уже богач Муса Абуков, понукая полунищего Масхуда и нищего Нургали:
— Масхуд! Нургали! Скорей! Не ждите лодыря Батоко.
Постоянный спутник Мусы, длинноногий, лысеющий хитрец Батоко, всегда охотно поддерживал Мусу в любых словесных стычках, но работать не любил и сейчас опять норовил увильнуть.
Муса не был бы Мусой, если бы упустил случай прихватить чужое. Нет, Муса не брезговал ничем. Дурак делит богатство с богатым, — иронически замечает пословица. Не потому ли, что дурак верит, будто богатый не забудет его в своем завещании?.. Не потому ли и Нургали так хлопочет для Мусы?
Давно уже забытый родственниками и самим аллахом, печальный Нургали, всем своим видом смахивающий на козла, лишен даже чашки молока, ибо не имеет коровы. Но всем известно, какие пылкие мечты лелеет этот корыстолюбивый неудачник, живущий с той доли, что магометане свозят осенью от своих достатков на нищенский его двор…
Впрочем, так ли это? Только ли этим жив мечтатель Нургали?
А другой пособник Мусы, мясник Масхуд, почему он лезет в воду для Абукова? По простоте душевной?
Коран велит помогать соседу — и жилистый, сухопарый Масхуд тоже лезет в воду, хотя не хуже других знает, что Муса-то не стал бы ловить валежник для соседа… Нет, не только как добрый мусульманин старается Масхуд. Он надеется хорошо пообедать. Не может быть, чтобы богач Муса не пригласил самоотверженных помощников откушать у него в доме. И кушанья, конечно, будут поданы на стол красавицей Мариат, которую нелегко увидеть иначе, потому что муж ревниво оберегает ее от чужих глаз… О, как давно и сильно нравится Масхуду красавица Мариат! Сам Масхуд жены не имеет, как не имеет и многого другого. Хотя он целыми днями забивает на бойне крупный и мелкий скот, хороший кусок мяса редко перепадает ему, и он пробавляется больше остатками и потрохами, почему и носит прозвище Требуха в Желудке.
— Масхуд! Эльдар! Не ждите лодыря Батоко, не зевайте! Да сразит меня аллах, если это не кровать…
Откуда ее несет? Из чьего дома? Кто, несчастный, пострадал? Некогда обдумывать все это. Масхуд, по грудь в воде, уже перехватывает добычу. Мутный поток хочет сбить с ног храбреца, пена брызжет в лицо.
— Эльдар, помоги!
И Эльдар, справившись с чинарой, вместе с Нургали и Масхудом выволакивает на камни — что бы вы думали? Вполне исправную деревянную, в резных узорах, кровать.
— Ага, дело! Покуда найдешь золото, держи, Нургали, кровать, — подшучивает Эльдар: кому не известна мечта Нургали — попасть в такую страну, где золото собирают руками?
Нургали моргает своими желтыми, как у козла, глазами, мокрыми руками поглаживает жидкую бородку и говорит:
— Видимо, река смыла дом балкарца в ущелье. Так аллах одного наказывает, другого награждает. Эх!
— И везет же тебе, Муса! — восклицает Эльдар.
— Добро к добру идет, — весело отвечает Муса.
А вдова Диса вертится тут же и подобострастно заключает:
— Удивительно ли, что богобоязненный Муса у аллаха всегда на виду?
С год, как Диса осталась вдовой. Жизнь ее нелегка. Диса не сводит загоревшихся глаз с кровати. Все селение знает, что вдова и две ее дочки спят на земляном полу. Ах, и в самом деле, почему такая удача Мусе? Ни она, ни старшая ее дочка, прехорошенькая Сарыма, не в силах выловить в бешеном потоке что-нибудь стоящее. В промокшие подолы собраны только щепа да веточки.
— О, да ты, Муса, у аллаха на первом счету!
И вдруг — о чудо! — должно быть растроганный этой лестью, Муса делает широкий жест:
— Диса, бери. Отдаю тебе.
Диса не верит ушам. Ее девочка прижалась к ней, с подола сыплются щепки, и тоже смотрит восхищенными глазами на кровать, быстро обсыхающую на ветру и солнце.
— Ну, что же ты, Диса? Бери! — ободряет вдову Эльдар.
— Бери, Диса, — поддерживают другие.
— Давайте помогу, — готов услужить Эльдар и поглядывает на хозяина — муллу.
Саид не противится.
— Мусульманин мусульманину всегда уступает, — поучает добрый мулла.
— Грех отказываться от щедрот мусульманина, — замечает Нургали, но в его голосе слышится зависть.
— Не смущайся, Диса, — снисходительно добавляет уже сам Муса. — Бери и за то помоги жене обмазать глиной дом.
— Ну что ж, — радостно соглашается женщина, — видно, сегодня такой день, что аллах обещает одним сына в люльку, а другому дает кровать для дочери. А помочь твоей жене, Муса, конечно, не откажусь.
Однако важное замечание Дисы насчет сына, обещанного аллахом в чью-то люльку, прошло мимо ушей, потому что все снова бросились к реке. Среди валежника и щепы, пеня под собой волну, опять покачивалась ветвистая чинара; на этот раз слышнее всех был призыв весельчака и балагура деда Баляцо, который охотился за добычей вместе со своими двумя статными сыновьями. Разувшись и подобрав повыше полы бешметов и кинжалы, здоровенные парни стали рядом с отцом лицом против течения.
— За сучья хватай! — распоряжался огнеусый дед Баляцо. — Заворачивай! Не мешкай! Так, так. Не над покойником стоите, живее! Заворачивай по течению, сынок! Когда кабардинец говорит «ай-ай», значит, дело дрянь, когда кабардинец говорит «ага», значит, дело пошло на лад… Я говорю «ага»!..
Так, воодушевляя сыновей, балагурил Баляцо, не смущаясь даже тем, что на берегу показался дородный всадник в рыжей шапке и бурке. Это был грубый и бранчливый старшина Гумар — гроза села.
По-хозяйски озираясь, Гумар покрикивал:
— Ставьте метки на своих кучах! Пусть каждый присматривает за своей добычей!
Чем может закончиться эта всеобщая охота за дарами природы, Гумар хорошо знал.
— Перегрызетесь, как собаки. Ты, Чача, из чьей кучи тянешь?
Знахарка Чача подпоясалась полотенцем и заткнула за него длинные полы черного платья, оголив до колен тощие ноги. Она бродила по берегу и, как всегда, бормотала то тексты из корана, когда кто-нибудь был поблизости от нее, то, оставшись наедине, — проклятия воображаемым врагам. Подойти близко к потоку она не решалась, и ей доставалось лишь то, что прибивало к берегу. Этого Чаче, разумеется, казалось мало, и она, как бы невзначай, подбиралась к чужим кучам. На окрик Гумара она ответила невнятным бормотанием, но внимание старшины отвлекла внушительная поленница дубового лома, сложенная кузнецом Ботом, известным не только своим искусством, но еще и лысиной над высоким медно загорелым лбом.
— Все твое, Бот?
— Все мое, старшина, — храбро отвечал кузнец.
— Все сам собрал?
— Зачем сам? Разве один столько соберешь?
— Зачем же берешь чужое? Побьют, и лысины не пощадят.
— Не побьют, старшина. Кузнецу положено отбирать дуб. Это на уголь. Каждый знает, что придет к горну кузнеца, — не без намека заметил Бот.
— Ну-ну, смотри! Побьют — будешь мне жаловаться, а я только добавлю.
В этот момент на берегу показался другой всадник. На его голове не было дорогой барашковой шапки, а на ногах — только чувяки, но из-под широкополой войлочной шляпы выглядывало смелое лицо; взгляд был внимательный, с легким прищуром, маленькие усики чернели над красивым ртом. Всадник легко держался в седле. Это был Астемир Баташев, объездчик, возвращающийся с полей. Он торопился, радостная тревога наполняла все его существо: кого подарит ему Думасара — девочку или мальчика?
Как обоюдоострый кинжал имеет два лезвия — иначе это не кинжал, — так и в семье брат должен иметь брата. Два брата должны быть едины, как сталь обоюдоострого кинжала. Астемир хорошо знал это старинное кабардинское поверье.
Но, прежде чем принять на руки второго сына и со всей сердечностью пожать руку жены, суждено было отцу встретить зло.
Все это нужно нам знать, так же как и запомнить некоторые имена из толпы, привлеченной на берег щедрого потока, потому что с этими людьми мы пойдем дальше.
ПРЕДАНИЕ О ВОЗДЕРЖАННЫХ И НЕВОЗДЕРЖАННЫХ
Должно быть, не напрасно объездчик отворачивался от таких людей, как Гумар и Муса, а те ему платили тем же. Их отношения были сложными, и, чтобы разобраться в первопричинах, нужно заглянуть в прошлое…
Не только искусной выделкой жерновов славились жители аула Шхальмивоко. Не только на прозвище «жерновщик» отзывались они с охотой. Если человека из Долины Жерновов хотели обидеть или бранчливо оспаривали у него цену, назначенную за жернов, ему говорили: «Известно! Чего можно ожидать от человека жадного, невоздержанного, набрасывающегося на угощение…» И только фамилия Баташевых избегла зазорной клички.
А история такова.
Некогда кабардинцы из Шхальмивоко ожидали к себе гостей из-за перевалов, из Абхазии. Это был славный обычай дружбы: один год кабардинцы ходили в гости к абхазцам, другой год — абхазцы к кабардинцам, и каждый аул считал за честь принять гостей у себя.
На берегу спокойной в то лето Шхальмивокопс жарко пылали костры. В широкодонных медных котлах варилось мясо. Вкусный запах бараньего бульона разносился все дальше, дразнил все сильнее. Все веселее становилось на душе. Женщины раскладывали на столах яйца, сыры, зелень, румяные пироги и лепешки, устилали сиденья бурками. По дворам пекли пшеничные хлебы, жарили и заливали сметаной жамыко, резали кур… А баранов — нечего и говорить. Каждый зажиточный хозяин старался щедростью перещеголять соседа. Бочки с бузою, кувшины с крепким самогоном заполнили прохладные ямы… Словом, далеких и дорогих гостей готовились встретить достойно. И мужчины и женщины принарядились, детей умыли и причесали, старики расправили усы. На краю аула, у водяной мельницы, зазвучали бжамы и шикапшины, молодежь начала танцевать. Тут и ожидалась встреча, так и было сообщено абхазцам: «Будем ждать у мельницы».
Но вот уже за полдень. Утомились самые заядлые танцоры. Догорели костры. Люди заскучали. Все сварено, прокопчено, испечено, а гостей нет. В чем дело? Всадники в который раз выезжали в поле на дорогу и возвращались одни. Знатные люди, отдавшие для пира лучших своих баранов, почувствовали себя оскорбленными. Старики сошлись обсудить положение. Их решение мигом стало известно: больше не ждать, самим садиться за столы. Чего греха таить — каждый был рад вкусно поесть, сладко выпить. Только один простак не согласился с этим решением, остался, как мы говорим, при особом мнении: лучший из лучших жерновщиков, чьи жернова пользовались особым спросом, широкоплечий Айтек Баташев.
— Нет, я не согласен! — заявил он и в знак протеста ушел домой.
Этот недовольный и несогласный был не кто иной, как отец будущего объездчика Астемира, дед новорожденного Лю… Но, как говорится, один в поле не воин, один на пиру не в счет… Заждавшиеся, голодные люди кинулись к столам, проводив Баташева кто незлобивой усмешкой, кто кличкой гордеца и зазнайки.
Круговые чаши опорожнялись быстро, захмелевшие балагуры стучали по столам тщательно обглоданными костями и требовали новых кусков; кости летели через головы, и чаши передавались из рук в руки.
За стол сесть легко, подняться трудно. То тут, то там зачиналась песня. Старики, насытившись, занялись неторопливой беседой. Некоторые из них, как оно ведется издавна, под влиянием хмеля почувствовали себя всевидящими и всезнающими. Пророчествовать в те времена было в обычае стариков.
Окружив пышнобородого тамаду, люди внимательно слушали его прорицания. Старик тамада, не спуская прищуренных глаз с бараньей лопатки, сообщал, что он видит:
— Гляди и слушай — будет большая кровь. — А из чего это видно, тамада?
— А очень хорошо видно. Кость говорит о многом. Погляди-ка через нее на солнце.
И любопытный смотрел через кость на солнце:
— Красный туман!
— Вот это и есть война. Это войско, поднявшееся на Кабарду. Не миновать войны.
— Кто же это идет на Кабарду, тамада? Не наши ли гости-абхазцы? А может быть, несогласные? — съязвил кто-то.
— Зачем абхазцы? Адыгейцы и кабардинцы с абхазцами давно в дружбе. Крымский хан идет войной. Вот кто. Ой, немало жизней возьмет он у нас! В каком ауле не помнят крымского хана!
— А я слышал, что в Крыму давно уже нет хана. И там власть русского царя. Неразумна твоя речь, тамада.
— Может быть. Может быть. Только знай, разумный, что хотя неразумные не умеют говорить — они разумно чувствуют. А почему? — втолковывал седобородый. — Почему муравьи уходят из долины перед наводнением? Почему крысы бегут с корабля, которого ждет пучина? А потому, что в неразумном кровь говорит. Так и здесь. Здесь говорит кость. Нет, не миновать войны.
— Ну, если так, — вмешался балагур, — тогда налей еще, тамада. Выпьем, ничего не оставим ни татарам, ни несогласному Баташеву…
— Баташев еще одумается.
— Одумается, а пить уж нечего.
— Старикам подбавьте. Пускай несогласные чувствуют себя дураками.
— Давай, давай, добавь еще шипсу… Ох, хороша же чесночная подливка!
И бражничество разгорелось с новой силой, и не страшили больше прорицания старика. Мало ли чего не случается! Вот известно, к примеру, что соседний Бзуканский аул и без войны погиб, а причиной было сито.
Да, да, вы, молодые, не усмехайтесь! Люди перебили друг друга из-за сита. И вот как.
Аул состоял из двух жематов. Один из жематов приобрел сито. День и ночь сито ходило со двора на двор — до того всем нравилось просеивать муку для лепешек через сито. И все было благополучно, пока люди из другого жемата не стали задерживать сито. Слово за слово, разгорелась ссора, ссора перешла в драку, драка кончилась кинжалами… Вот почему кладбище, что находится за старой мельницей, откуда должны прийти абхазцы, называется кладбищем Сита.
— Да, в старину было много темноты, — заметил какой-то мудрец.
— Одна лишь темнота просвещает, — заметил другой, — это чернота букв корана.
— Можно же было сделать второе сито?
— Старина. Темнота. Не умели.
Уже и собаки перестали шнырять вокруг столов, досыта наевшись отбросов, и только для виду ворчали. Костями было усыпано все вокруг. Костры чадили и гасли. Изрядно охмелевшие люди давно позабыли и про самих виновников происшествия — абхазцев, когда вдруг со стороны старой мельницы показалась гурьба мальчишек.
— Гости из Абхазии! — на бегу выкрикивали они.
— Прибыли!
— Они за старой мельницей!
— Как так? Не может быть!
— Аллах нам свидетель.
— Как за мельницей? Ведь туда выезжали всадники.
— Ой, не за той мельницей, куда выезжали, а за той, что внизу, за бугром.
— Гости?
— Гости.
— Абхазцы?
— Абхазцы. Гости. Верхами. Только теперь уже спешились. Они там с утра, — обстоятельно объяснил смышленый мальчишка, по имени Астемир, сынишка Айтека Баташева.
— Да не чешите языками. Пусть кто-нибудь один говорит. Говори ты, сын Баташева.
И мальчуган, чувствуя всю значительность минуты, рассказал:
— Мы шли за телятами. Видим — в ложбине за мельницей спешились всадники. Их много. Они остановили нас и спрашивают: «Вы откуда?» Мы отвечаем: «Мы из Шхальмивоко». — «Вот оно как. А где же ваш аул?» — «Да вон там, недалеко, за бугром и мельницей. Вам бы подняться — увидите». — «Нет, подыматься мы не станем. Пойдите в аул и скажите там, что гости из Абхазии не знают, где им расседлать на ночь коней».
Рассказ мальчика мигом отрезвил тех, кто еще способен был отрезвиться.
— Как же это так получилось? Шайтан попутал.
— Не шайтан попутал, а сами себя попутали: надо же было ясно договориться, у какой мельницы встреча. Мельница-то ведь не одна.
— Ты же первый и сказал — встречать у мельницы.
— Я говорил — у мельницы в конце жемата.
— Сообрази, сколько концов имеет жемат!
— От твоих слов у меня голова болит. Каждый жемат имеет одно начало и один конец…
Слово за слово — и, как в случае с драгоценным ситом, уже готова была вспыхнуть драка. Вмешались старики: не время браться за кинжалы, спасайте честь аула!
О, какой стыд! Какой позор! Нет, видно, не сдуру заартачился несогласный Баташев. Оказывается, мудрый человек…
— Эти столы убирайте, — распорядились старейшины, — а на чистом дворе у Баташева ставьте столы, ведите туда гостей, несите туда все, что не успели съесть и выпить!
Может ли человек получить большее удовлетворение, чем признание его правоты? Такое удовлетворение получил оскорбленный Айтек Баташев. Но торжество его стало причиной дальнейшей вражды между ним и знатью аула, посрамленной из-за своей невоздержанности и жадности. Нет жадности более позорной, чем жадность к пище! И эта неприязнь невоздержанных к человеку, восторжествовавшему над ними, перешла от поколения к поколению. Оно и понятно. Нельзя было сильнее обидеть знатного и влиятельного жителя Шхальмивоко, чем сказать: «Да как же это вы осуждаете другого, если сами потомки невоздержанных обжор? Вот о Баташеве этого не скажешь».
ОБЪЕЗДЧИК АСТЕМИР
Итак, мы вернемся к тому дню, когда в предвечерний час спешил домой объездчик Астемир Баташев, сын родоначальника благоразумных и нежадных, а потомки невоздержанных вылавливали в разгулявшейся реке дрова на топливо.
Навстречу Астемиру ехал другой всадник, Гумар. «И несет же его нелегкая!» — подумал про себя Астемир, однако вежливо приветствовал и старшину и других односельчан. Эльдар, завидя Астемира, уже махал ему шляпой и что-то кричал, но за шумом потока Астемир не расслышал слов. А вон дед Баляцо со своими сыновьями, Казгиреем и Асланом, и кузнец Бот в кожаном фартуке, а вон Диса с худенькой хорошенькой дочкой. Что тащат они с помощью Эльдара?
Диса без оглядки волокла свою добычу — кровать, а соседка ведь первой могла бы поздравить Астемира с исполнением желания…
— Салям алейкум, старшина! Аллах да поможет бедным людям, — произнес Астемир, поравнявшись с Гумаром.
Тот окинул его недобрым взглядом:
— Алейкум салям! Что слышно нового?
— В степи какие новости!
— Где переходил реку? Мне нужно на тот берег.
— У старой мельницы.
— Ну-ну… Слышал я, ждешь второго сына?
— Как пожелает аллах.
— Ишь какой стал кроткий! Как бы не быть новому раздору!
Старшина как в воду смотрел.
Астемир свернул в узкий переулок, вдоль которого по одну сторону тянулся ветхий плетень со свешивающимися на него ветками яблонь, а по другую — грязная стена, сложенная из булыжника. Конь, чуя свой дом, легко перебирал ногами в белых чулках; под копытами чавкало месиво из навоза и чернозема.
В конце переулка показался мужчина в голубом халате и белой чалме — одежде хаджи. Это шел хаджи Инус, известный задира и спорщик, человек настолько же неприятный, насколько была приветлива его покойная жена, незлобивая Узиза.
Инус осторожно ступал с булыжника на булыжник, опираясь на сучковатую палку с воткнутым в нее русским четырехгранным штыком вместо наконечника.
«Инусу пища впрок не идет, если он с кем-нибудь не поскандалит», — так говорили люди о хаджи. Весной, когда кабардинцы объединялись, чтобы совместно вспахать земельный участок, Инус никогда не мог найти себе напарника, хотя и владел хорошими быками. То ли из-за его характера, то ли потому, что он никогда не расставался со своей сучковатой палкой, Инуса прозвали Сучковатая Палка. Жена не оставила ему детей, и это постыдное наказание аллаха озлобляло желчного хаджи еще больше. Что же касается их отношений с Астемиром Баташевым, то кроме общих причин вражды, о которых сказано, были и другие, но о них речь пойдет позже.
Вот каким был человек, встретившийся Астемиру в узком переулке. Он уже знал, что у Баташевых родился мальчик, и встреча со счастливым отцом сразу обожгла хаджи недобрым чувством, хотя объездчик поздоровался с ним подчеркнуто вежливо:
— Салям алейкум, хаджи!
— Салям, неугодный аллаху человек! Откуда? — ответил, не поднимая головы, хаджи.
— Известно откуда — с того берега, с полей.
— Так, так. Я думал, ты образумился хоть немного, а ты все такой же строптивый.
— Почему так говоришь, хаджи?
— Променять мечеть и священную черноту корана на коня и кукурузу может лишь наследник гордеца, каков ты и есть. Не знаю, за что только аллах тебя терпит.
— Не понимаю, хаджи, о чем ты?
— Весь жемат только и толкует о твоем беспутстве. Боятся, как бы твое безбожие не накликало на аул беду — болезнь, град или еще что-нибудь. Но, видно, велико терпение аллаха.
— Коран не запрещает растить кукурузу.
— Было время, ты в медресе держал в руках коран, а не кукурузный початок. Теперь же и дорогу в мечеть забыл. А все кичишься.
— Если всем в мечети сидеть, то кто же будет в поле?
— На то есть люди, которым аллах доверил пашню. О, велико терпение аллаха! И нечестивца он испытывает не одной бедой, но и радостью.
— О чем ты, хаджи?
Конь под Астемиром, чуя запах своего стойла, рвался вперед, всадник придержал коня.
— Ох-ох-ох! — вздохнул хаджи. — Темна воля аллаха: не тот получает, кто отдает… Так и с тобой, нечестивец. Тебе нужно бы хороших плетей от старшины, а не…
Хаджи, как всегда в минуты раздражения, вскинул бородку, повел бровями, раздул ноздри, но закончить фразу не успел. Неожиданно для себя вскипел Астемир:
— Нет, аллах знает, кому что послать! И если человек действительно неугоден аллаху, то ему и голубой халат с чалмой не помогут.
— Что ты хочешь сказать, вдовий сын?
— А только то, что ты слышал.
Астемир тронул коня, хаджи взмахнул палкой, конь метнулся в сторону, попав копытами в лужу, — фонтан грязи обрызгал голубой халат хаджи.
— Чтобы твой дом опустел! — вскрикнул хаджи к ткнул острием штыка под откинувшуюся бурку всадника.
Астемир, ощутив острую боль в боку, рванул палку к себе. Но ремешок на другом конце палки хаджи намотал на руку и теперь пошатнулся, не устоял на ногах и плюхнулся в лужу.
— Ой-ой, убивают! — вскричал хаджи. — Разбойник! Головорез!
Астемир спрыгнул с коня, чтобы помочь старику, но в этот момент хаджи ударил его палкой. Удар пришелся по уху, и, хотя войлочная шляпа смягчила удар, брызнула кровь.
— Не подходи — проколю! — вопил хаджи в ярости.
Вокруг него уже метались все собаки околотка. Священная чалма, размотавшись, превратилась в грязную тряпку.
Еще один удар — и тогда Астемир, не помня себя, сорвал с коня уздечку и в свою очередь стал хлестать ею хаджи. Конь, почувствовав свободу, пошел рысью к дому.
— Убивают! — исступленно вопил хаджи.
Астемир опомнился.
— Верни обратно свою грязную душу в ее грязное обличие! — Астемир кинул чалму.
Он и сам был весь в грязи; кровь сочилась из уха, растекаясь по лицу.
Уходя, он услышал за собою крики:
— Я найду на тебя управу! Я заставлю тебя твоими же руками вырвать из себя душу. Дорого заплатишь мне за это ты, рожденный гяуром!
Астемир хорошо знал, что ему не простят драку с хаджи. «И как это угораздило меня? — думал он, осуждая свой поступок. — Вот тебе и воздержанный!»
Он не пошел в дом.
В тишине сада журчал арык, кудахтали куры; отяжелевшие после дождя листья шуршали на ветках.
Только теперь Астемир почувствовал, как он устал. Прилег, смыл с лица кровь и отыскал целебную травку.
«Почему так тихо? — с тревогой подумал он. — Ай-ай, как нехорошо, и как это со мной приключилось? Может быть, меня уже подстерегает возмездие за дверью дома — случилось что-нибудь нехорошее с Думасарой…»
Растревоженный этими мыслями, Астемир встал, оправив на себе одежду, повернулся лицом к дому и в этот момент услышал, как открылась дверь и старая его мать спросила:
— Кто здесь? Астемир, это ты?
— Да, мать моя, это я, — отвечал Астемир понуро. — Почему так тихо в нашем доме?
— А мы слышим, — сказала мать, — конь ржет, а тебя не видно. Ты говоришь — тихо. Это тишина счастья. Почему ты не идешь в свой дом, Астемир, почему не торопишься взять на руки своего второго сына? Разве ты не слышишь его голоса? Пусть всегда будет тишина и радость в твоем доме. А я счастлива вашим счастьем. Пора мне оставить индеек и растить внуков.
На глазах старой женщины блеснули слезы. Несмотря на преклонный возраст, она все еще трудилась — пасла стада индеек, но в последние дни в ожидании внука не отходила от постели Думасары.
— Ох, мать моя, — вздохнул Астемир, обнимая старушку, — добрая моя нана! Я хотел бы того же, но такова ли жизнь? Где, однако, сын мой? Где второе лезвие кинжала, которым я готов всегда защищать добро и правду?
ИСТОРИЯ НЕСЧАСТНОЙ УЗИЗЫ
Не услышавши начала речи, не поймешь ее конца, — гласит пословица, поэтому вернемся к истории вражды между Астемиром Баташевым и хаджи Инусом. Почему в своей ненависти друг к другу они уподобились кровникам?
Дело в том, что Инус считал Астемира Баташева виновником смерти своей жены Узизы. Добрая и миловидная женщина, взятая Инусом из аула Прямая Падь, безропотная и трудолюбивая, была полной противоположностью неуживчивому и спесивому мужу. Она глубоко сознавала свою вину перед ним и готова была на любые муки, чтобы не оставить мужа без потомства, но аллах не давал ей детей. К каким только средствам не прибегала Узиза, к каким знахарям не обращалась! Она испробовала все, не сделала лишь одного — не изменила супружеской верности, хотя иные доброжелатели и советовали ей не брезговать этим. Инус же повсюду жаловался на нее.
— Пустая баба! — говорил он. — Вот какое несчастье выпало на мою долю! Нет наследника, некому передать добро после смерти!
— Э, Инус, не гневи аллаха! — возражали ему. — Как знать! Может, это твои грехи.
И тогда Инус надумал идти в Мекку: «А вдруг и в самом деле моя вина? Помолюсь у гроба Магомета». Продал часть имущества и ушел за милостью аллаха, за чалмой и голубым халатом хаджи.
Но и после паломничества в доме Инуса не раздался детский крик. Узиза удвоила заботы о муже, стараясь угодить ему во всем, страшась, что он прогонит ее. Казалось, она и дыханием своим боится потревожить мужа. Приветливая улыбка все реже освещала ее доброе лицо, обрамленное черными волосами, слабели силы, исчез аппетит. И при этом она стала полнеть… Хаджи с радостью заключил, что не зря для поездки на богомолье он продал шесть коров и пасеку, — вот и услышал аллах его молитвы, дает награду за долготерпение… Узиза знала, что Инус заблуждается, но у нее не хватило мужества сказать ему правду: нет причины для радости, — напротив, ее одолевает какая-то страшная болезнь.
Настали тяжелые дни. Больная распухла настолько, что ей уже трудно было повернуться в постели, а тело стало нечувствительным. Тут и хаджи понял, что радовался напрасно. Узиза коротала время за шитьем или вязаньем. Однажды она нечаянно укололась спицей. Боли не было, но, к своему ужасу, Узиза увидела, как из прокола пошла не кровь, а водянистая жидкость.
Вечером, когда при свете керосиновой лампы хаджи разводил огонь в очаге, он услышал всхлипывания больной.
— Хаджи, — сказала жена, — аллах опять сведет нас на том свете, и я встречу тебя с чистой совестью… Кончились мои дни, хаджи.
Странный взгляд, проникновенный голос ее растрогали Инуса, ему захотелось утешить больную.
— Не теряй веры, жена.
Он сложил щепки шалашиком над горячими угольками, которые нагреб из-под золы, и раздул огонь; шалашик задымился, огонек вспыхнул.
— Вот видишь, — продолжал хаджи, — нужно только тепло веры, и тогда огонь вернется.
— Нет, добрый мой муж, во мне уже нет огня. Но одно я могу сказать и перед аллахом: не было у меня большего желания, чем осчастливить тебя сыном.
— В тебя вселился злой дух, не позволяй ему до конца овладеть тобою. Может, позвать Чачу?
— Нет, хаджи, не зови Чачу, лучше позови муллу.
На другой день хаджи пригласил муллу.
Перед Саидом лежала женщина, неузнаваемо изменившаяся. Где свежесть тонкого лица? Где живой взгляд добрых и доверчивых глаз? Под одеялом возвышалось уродливое тело. Глаза закрылись отечными веками. И только черные волосы по-прежнему густой копной красиво рассыпались на цветистой подушке.
Саид понял, что Узиза обречена, но постарался сохранить спокойствие.
— Да возвратит тебе аллах здоровье, — сказал Саид, опускаясь на табурет у постели больной.
Узиза с усилием повернула голову и страдальчески, с мольбой о помощи посмотрела на муллу. Придвинувшись, он читал молитву. Затем, согласно обычаю, дунул на больную.
Мулла трижды повторил обряд. Боясь обидеть святого человека, желающего ей добра, Узиза стерпела и дурной запах порченых зубов и невольное прикосновение бороды чужого мужчины.
Покуда мулла нашептывал молитвы, хаджи благоговейно, как перед намазом, скрестил руки. Ему вспомнилась аравийская пустыня и один случай во время путешествия в Мекку. После трудного дневного перехода на верблюдах караван паломников остановился в каком-то маленьком селении. Путники уже привыкли видеть перед собою пески да пески, и глинобитные жилища, озаренные розовым светом заходящего солнца, вызвали в памяти скирды хлеба в степях Кабарды. У одного из домиков с черной дырою вместо дверей араб зашивал женщину в шкуру вола. Путникам объяснили, что муж больной женщины хочет таким способом изгнать болезнь из тела несчастной. «А чем больна женщина?» — поинтересовались они. «Ее распирает злой дух, она пухнет…»
«Не происходит ли то же самое и с Узизой? — соображал теперь хаджи. — А если это так, то не применить ли то средство, какое аллах показал мне на пути к святому гробу пророка?»
Мулла еще не закончил обряд, а Инус уже знал, что ему делать с женой. Заключительные же слова муллы подтвердили Инусу справедливость его решения.
— Злой дух вселился в нее, — со вздохом сказал мулла.
— Я так и думал.
— Да, это так. Эта болезнь неподатлива, может и в голову ударить… но… аллах милостив. Я пришлю для нее амулет. Амулет зорко смотрит в сердце. Шайтан очень боится такого амулета.
— Да будет аллах твоим другом. После утренней молитвы я сам зайду к тебе за амулетом.
Ни молитвы, ни амулет муллы не принесли больной облегчения. Тогда, прежде чем пойти на последнюю меру, Инус пригласил знахарку Чачу.
Знаменитая знахарка, сухая, желтолицая старуха, с седыми усиками на сморщенной губе и грубым, мужским голосом, пришла, кутаясь в черный шерстяной платок, концы которого свешивались до пола. Под этим платком она прятала приношения. Из-под него же достала какие-то предметы, необходимые для колдовства, затем осмотрела все углы, заглянула в ящики старинного комода, очевидно приглядываясь к ценностям в доме больной, и с таинственным бормотанием наклонилась над Узизой.
— Ах, бедняга! Чтоб ты приняла мою душу! Вижу, болезнь твоя не из легких, но я помогу тебе, выгнать и ее можно. Почему хаджи не позвал меня раньше?
— Аллах да продлит твою жизнь… Это я не пустила его. Все думала — пройдет.
— Дочь лавочника Фицы болела этой болезнью, а теперь, видите, здорова. Также и Талиба… Болит? — знахарка ощупывала больную.
— Нет, Чача, ничего не болит. Душа моя как бы в чужом теле… Сны дурные… Один мне путь, и не увидеть мне больше ни сестры моей Урары, ни сирот племянников…
— Извечны пути исцеления! Хаджи, приподними ее. Она еще прильнет к водам Аргудана и Уруха.
С трудом хаджи приподнял грузное тело, под которым скрипела кровать. Тем временем Чача выбрала из очага на сковородку угольки. Вынула из-за пазухи черные свалявшиеся волосы, посыпала их каким-то порошком, извлеченным из потайного кармана под юбкой, и вдруг бросила на голову Узизы войлочную попону. Из-под покрывала вместе с дымом распространился удушливый, отвратительный запах, — о, это было хуже дыхания муллы! Больная попробовала освободиться, рванулась, но знахарка твердой рукой держала ее голову, приговаривая:
— Терпи, терпи! Да поразит его тха! Хаджи, держи край войлока!
Из-под войлочного покрывала неслись мучительные стоны, хрип, мольба о пощаде. Знахарка запустила руку под войлок и привычным жестом разгребла угли.
— Терпи, свет очей моих, терпи! Вытравим самые корчи твоей болезни. Да поразит его тха!
— Ради аллаха… — умоляла Узиза.
Инус и тот дрогнул, но продолжал помогать знахарке.
— Потерпи, Узиза, — просил он с состраданием в голосе.
Голова больной откинулась, руки упали, она замолкла. Комната наполнилась невыносимой вонью. Лицо Узизы в венце волос стало мертвенно-бледным.
— Ничего, хаджи, теперь ей полегчает, — успокаивала знахарка.
Когда к утру Узиза очнулась и опять увидела перед собой Чачу, у нее хватило сил лишь прошептать:
— Пощадите меня. Дайте умереть…
Но несчастной предстояло еще одно испытание.
Видя безрезультатность всех мер, хаджи, не мешкая больше, приступил к делу. Он сообщил жене, что недавно ему прояснился истинный смысл того, что пришлось увидеть однажды на пути к черному камню Каабы, и он не смеет идти против откровения. Он будет лечить ее сам, чего, несомненно, и желает аллах.
— Делай что хочешь, все равно я умираю, — шептала обессиленная Узиза.
Бык был зарезан. Лучшие куски получили мулла и старшина, по доброму куску досталось почтенным старикам. Шкуру, еще свежую и теплую, хаджи втащил в дом.
— Доверься мне, жена, не сопротивляйся.
Он туго запеленал больную в сыромятную кожу да еще обвязал ремнями. Снова удушливые испарения и невыносимый запах мучили Узизу; кожа, ссыхаясь, все теснее сжимала ее тело.
Нечто страшное возвышалось на кровати — туша вола с женской головой.
Наутро Узиза взмолилась:
— Хаджи, в какое железо ты заковал жену? Пожалей меня, не мучай…
Но хаджи, отводя взгляд от умоляющих глаз Узизы, был непреклонен.
Больная стала бредить. Ей казалось, что ее заживо хоронят.
— Освободи меня, хаджи! — плакала она. — Освободи, если ты мусульманин! Заступись за меня, Урара! Помоги, Инал! — как будто могли услышать ее и чем-нибудь помочь сестра-вдова и подросток-племянник.
Хаджи не тронулся с места.
Наконец стоны больной стали так громки, что их услышали в доме Баташевых. Маленький Тембот испуганно прижался к матери.
— Пойдем, Думасара, посмотрим, что с соседкой, — предложила старая нана.
Инус, строгавший на пороге палку, встретил женщин недружелюбно, но в дом впустил. Когда же испуганные тем, что они увидели на постели вместо Узизы, женщины со слезами начали просить хаджи освободить больную, он грубо оборвал их:
— Не для того аллах дал вам носы, чтобы вы совали их не в свое дело!
— Будь милостив, святой человек, — она умирает…
— Уходите!
— Дай больной умереть спокойно, — не отставала Думасара. Всегда веселая и учтивая, адыгейка в волнении мешала кабардинские слова с адыгейскими.
— Мы пойдем позовем народ. Виданное ли дело, чтобы в шкуру быка зашивали человека!
— Я выгоняю из нее злого духа.
— Ты, хаджи, выгони из себя шайтана, который подстрекает тебя к таким действиям.
— Вон! — закричал хаджи. — Вон с моего двора, иноплеменка! Я доберусь до твоей души!
Но Думасара не успокаивалась:
— Нет, аллах не оставит беззащитной бедную страдалицу, тебя же, злой человек, не напрасно называют Сучковатой Палкой.
Женщины ушли, но разволновавшийся Инус не находил себе места. Он понимал, что Думасара не успокоится на том. Что делать? Разрезать шкуру и освободить Узизу, как требуют соседи? Сейчас Думасара вернется с другими людьми… Но тогда выходит, что он напрасно загубил такого славного быка, — нет, надо быть хозяином в своем доме! «Никого не впущу больше», — решил хаджи, и вовремя: он опять услышал голоса соседок, а с ними увидел и самого Астемира и молодого его племянника Эльдара, славящегося необыкновенной силой.
Хаджи, полный решимости, преградил путь:
— И наяву и во сне я предам аллаха, если впущу вас в свой дом!
— Инус, — сказал Астемир, — не чини насилия над беспомощной женщиной. За ее жизнь ты ответишь…
— Отступи, жалкий сын индюшатницы!
— Пусти!
— Не пущу!
— Пусти, хаджи, не испытывай терпения!
— Нет!
До них донеслись стоны больной.
— Она умирает! — воскликнула Думасара.
Астемир решительно отстранил хаджи, велел Эльдару держать его, а сам, вынув кинжал, направился к больной. Ему показалось, что он вступил в хлев — такой смрад стоял в полутемной комнате. Слышались прерывистое дыхание и хрип.
Астемир быстрыми и точными ударами разрезал ремни и начал отдирать присохшую к телу бычью кожу.
— Женщины, подойдите и сделайте остальное, — распорядился он, когда шкура соскользнула с постели на пол, а Узиза затихла.
Астемир вышел на крыльцо с кинжалом в одной руке, со шкурой, еще сохранившей формы человеческого тела, в другой. Увидев это, хаджи завопил с новой силой:
— Что сделал ты, презренный сын индюшатницы, потомок зазнайки?! Ты мне за все ответишь. Если ты не отдашь мне своего быка, я возьму у тебя твою душу!
Эльдар продолжал держать его.
— Отпусти, — велел Астемир.
Хаджи, обессиленный, опустился на крыльцо.
На порог вышли Думасара и старая нана. Они некоторое время стояли молча, как бы стараясь отдышаться на свежем воздухе после смрада полутемной комнаты, потом сказали:
— Она умерла. Помощь пришла слишком поздно.
Инус молчал и прислушивался. В доме было тихо — ни стонов, ни прерывистого дыхания. Думасара и старая нана заплакали.
— Это ты сделал меня вдовцом! — гневно крикнул хаджи Астемиру, пораженному не меньше других. — И возместишь мне кровью!.. Это ты дал восторжествовать над больной злому духу…
Вот еще одна причина ненависти Инуса Сучковатая Палка к дому Баташевых, потомкам своенравного зазнайки Айтека Баташева. Всегда и во всем эти строптивые Баташевы позволяли себе действовать не так, как нравилось сильным мира сего…
Ссора в день рождения Лю опять возбудила старую ненависть.
Хаджи думал: «Пусть лучше я провалюсь в огненные котлы ада, пусть аллах при этом не даст мне ни капли воды, но я не прощу сына индюшатницы…» И не соглашался на уговоры других правоверных кончить ссору полюбовно.
СУД СТАРЕЙШИН
В ближайшую после паводка пятницу небольшой двор перед мечетью заполнился раньше обычного часа дневного намаза. И сторонники оскорбленного хаджи и колеблющиеся с интересом ожидали обсуждения важного происшествия.
Река утихла, и правоверные не спеша и с удовольствием приступили к обряду омовения — день выдался жаркий.
— Э, коли уж это суждено, то собака достанет тебя и на верблюде, — начал знакомый нам Муса. — Каков негодник! Поднять руку на святого человека!
— На все воля аллаха, — сдержанно отвечали ему.
Под навесом у стены мечети, как всегда, уселись те, кому нравилось преждевременно войти в круг стариков и взвалить заботы по хозяйству на своих сыновей. Это была самая словоохотливая группа, здесь оживленно спорили, как следует поступить с объездчиком, посягнувшим на достоинство хаджи. Были тут, впрочем, и такие, которые симпатизировали смелому Астемиру и считали, что «сучковатый» хаджи наказан по заслугам.
Ждали виновника скандала.
Пока что в железных воротах показался пострадавший.
Правоверные всполошились, как будто перед ними явился сам пророк Магомет. Должно быть, не без умысла хаджи не позаботился отмыть пятна со своего голубого халата. Всем своим видом Инус изображал человека, несправедливо потерпевшего, нуждающегося в сочувствии и понимании.
— Где рана, которую нанес тебе этот негодяй? — подступил к нему лысый Батоко, неизменный подголосок Мусы.
— Что говорить о ране? Он вывалял в навозе священное одеяние, затоптал мой голубой халат в грязь, не боясь гнева аллаха.
— Ай-ай-ай! — подал голос сам Муса. — С таким негодяем грех жить в одном жемате. Не дай аллах быть погребенным с ним на одном кладбище!
— Еще бы! Это шайтан в образе объездчика, — охотно согласился пострадавший. — Кто поверит, что ему доступна священная чернота корана? Нет, он продал душу дьяволу и давно отрекся от корана.
— Верно говоришь, — подхватил Батоко.
Батоко слыл ученым человеком и надеялся при поддержке Мусы получить пост муллы. В Астемире Баташеве он подозревал соперника: несмотря ни на что, за Астемиром держалась слава весьма просвещенного мусульманина, хорошо толкующего самые трудные стихи корана. И, напротив, об Инусе-хаджи было известно, что, хотя он и выдает себя за строгого поборника корана, он неграмотен и плохо знает молитвы. Посмеиваясь, говорили даже, что во время молитвы хаджи лишь бессмысленно шевелит губами.
Раздался удар палкой в ворота, и показался мулла Саид.
Из-под серой черкески виднелся синий шелковый бешмет, пояс сверкал золочеными украшениями. Мулла продвигался с достоинством, приветственно кивал головою, придерживая при этом пышную бороду:
— Салям, почтенные!
— Салям, мулла, салям!
Правоверные двинулись за муллою.
Оглядевшись со ступенек, мулла произнес:
— Молюсь аллаху. Да не прогневается он на нас за то, что мы простираем к нему свои руки в чаянии отпущения грехов. Всевышний знает — вы неповинны в случившемся. И гнев аллаха да обратится на того, кто, поправши коран, поднял руку на человека, облаченного в святые одежды Магомета.
По толпе прошел ропот:
— Да согласится с тобой аллах… Истинно так…
— Почтенные мусульмане, вы умудрены долгою жизнью, — обратился мулла к старикам, — вам надлежит подумать, как поступить с вероотступником.
Старики не торопились высказать свое мнение, один хаджи Инус злобно затараторил:
— Отлучить его от мечети, — только это будет справедливо! Пусть его пятки не оскверняют дома аллаха. Пусть его руки не притронутся больше к священной черноте корана!
Как и следовало ожидать, Инуса поддержал Муса:
— Хаджи говорит верно. Если мы не отступимся от нечестивца, аллах отступится от нас.
Люди молчали, стоя под палящим солнцем, но хаджи не унимался:
— Тот, кто роет яму другому, пусть сам угодит туда.
— Аллах говорит устами хаджи. Лучше не скажешь! — подхватил Батоко.
Но кузнец Бот, всегда отличавшийся самостоятельностью суждений, заметил:
— От могилы никому не уйти, но не толкай в могилу соседа раньше времени.
— И это верно. Кто еще добавит своей мудрости, чтобы предостеречь нас от ошибки? — спросил мулла.
— Позволь сказать, — вперед вышел огнеусый старик Баляцо, как всегда подвижной, с задоринкой в глазах. — Объездчик Астемир доводится мне родственником, но я не хочу его защищать. Будет так, как порешат почтеннейшие… Вот что я думаю: отлучить человека от мечети нетрудно… не сыграем ли мы тем самым на руку шайтану, который попутал Астемира?
— Ему только и служить шайтану! — выкрикнул Муса. — С гяуром мы не хотим быть под одной кровлей, довольно терпели от него!
— А что ты, Муса, терпишь от Астемира, скажи нам!
Не было случая, чтобы мясник Масхуд Требуха в Желудке не пробовал на людях поспорить с Мусою. Лицо мясника пряталось под полями старой рваной шляпы, свисавшей, как вялый лопух, и он то и дело поправлял ее. К Масхуду всегда относились насмешливо, и сейчас речь его развеселила толпу, хотя он говорил разумно.
— Хаджи и объездчик были мирными соседями, — напомнил мясник, — покуда жена хаджи не покинула этот мир. С тех пор они стали похожи на псов, схватившихся над костью… А зачем так? Где кость? Кости-то ведь нет. Что объездчик хочет отнять у хаджи, а что хаджи у объездчика? А главное — что терпит от Астемира друг мой Муса?
— Ты сам хочешь отнять у меня покой, — воскликнул хаджи, — зачем поворачиваешь кинжал в моей ране? Кто не знает, что дни жены моей на этом свете укоротил злодей объездчик? Не упоминайте имени ее! Вот мое слово, правоверные: истинный мусульманин не войдет в ту мечеть, где рядом с ним будет противный аллаху человек!
— Верно! — раздались голоса.
— Неверно! — кричали другие.
И было неясно, что верно и что неверно, а мулла все еще не принимал решения. История смерти Узизы была слишком хорошо известна, и напоминание об этом лишь затруднило беспристрастный суд: все знали, за что хаджи мстит Астемиру.
— Почему сам Астемир Баташев не пришел дать свои объяснения? — спросил под конец мулла, и, конечно, отсутствие обвиняемого производило невыгодное для него впечатление.
А слова хаджи, Мусы и Батоко делали свое дело.
— Почему? Да потому, что он пренебрегает и нами и мечетью. Это всегда было в роду у Баташевых! Воздержанный! — ехидно восклицали Батоко и Муса. — Сын старого Айтека Баташева воздержан, но от чего он воздерживается? От молитвы и раскаяния.
Эти доводы склоняли всех в пользу хаджи, но совет старейшин все же решил передать жалобу хаджи в Нальчикский шариатский суд, на усмотрение кадия.
И опять, как тогда, в день рождения сына, до самого возвращения домой Астемир не знал, что ждет его. Он пытался угадать свою участь по взглядам встречных односельчан. Но узнал правду лишь дома, где его поджидали дед Баляцо и Эльдар, работавший у муллы и потому всегда знавший последние новости.
Дед Баляцо укоризненно сказал:
— Почему ты не пришел в мечеть? Ты и в самом деле гордец. Эх, Астемир, умрешь, и не похоронят тебя на кладбище правоверных.
— Не собираюсь я еще умирать, — упрямо отвечал Астемир. — Думаю, хаджи раньше моего помрет.
— Эх, не говори так… Нельзя шутить этим. И то уже хорошо, что тебя не отлучили, а передали дело в город. Сходил бы ты к кадию в шариатский суд.
— Пускай хаджи ходит, — упрямился Астемир. — Мне некогда. Скоро хлеб собирать.
А хаджи и в самом деле с этого времени только и делал, что ходил в Нальчик по поводу своей жалобы. Причем теперь он жаловался не только на Астемира Баташева, надругавшегося над ним, но и на муллу, не торопящегося с решением. Немало кур и четвертей самогона оставил хаджи под столами судей шариатского окружного суда. И как знать, может быть, именно эта щедрость истца располагала судей тоже не торопиться с окончанием дела.
Разбор его затянулся до зимы.
Зима выдалась холодная. Мало кто ходил в город, но хаджи не останавливали самые лютые морозы, от которых потрескались даже старые дубы.
В один из таких дней у хаджи, вероятно, была удача. Видно, на радостях он, перед тем как идти домой, побывал на базаре и, чтобы сократить путь, пошел не по обычной почтовой дороге, а напрямик, через глубокий овраг.
Этим путем редко ходили даже в летнее время. Сейчас тропа оледенела. Хаджи, отягченный покупками, продвигался с трудом. Он хотел было уже свернуть на дорогу, но упрямство взяло свое, и он продолжал скользить по тропе. Вот пришлось стать на четвереньки, вот он уцепился за ветку, за комья мерзлой глины… Вдруг ветка обломилась, глина осыпалась, и хаджи покатился по склону в глубину оврага…
Утром люди из Шхало шли на базар тем же коротким путем через овраг.
— Побей меня бог, если это не хурджин хаджи Инуса! — воскликнул вдруг кузнец Бот.
Да, все узнали знакомую ковровую сумку. В хурджине были русское вино, бараний бок, пшено, соль, карамель, пряники…
— Аллах да помилует нас! Вон и сам…
— Кто?
— Хаджи.
На дне оврага лежало скрюченное тело замерзшего человека. Это был труп хаджи Инуса.
Еще в тот день, когда старались спасти Узизу, в руки Эльдара каким-то образом попала старая феска хаджи. Он тогда забросил ее на конюшню Астемира, и теперь это было все, чем мог напомнить о себе злой старик. Немало лет суждено было феске пролежать в пыли, чтобы затем опять выглянуть на свет божий… Но об этом в свое время.
Все сказанное — только вступление к событиям, разыгравшимся через несколько лет, когда и маленький Лю начал принимать участие в делах аула.